Закрыть ... [X]

Чемпионка мира по карате от 6.10.2015


Но вот наступил главный вечер, и надо ехать из Международной в Дом Музыки. Часждут автобуса. От графьев рябит в глазах. Через полчаса вместо автобусаприходит завзалом гостиничного ресторана, панибратски хлопает графаШереметьева по плечу и зовет всех перекусить. Посреди трапезы вбегаетчеловек и требует всех к автобусу. Потом выясняется, что автобуса всеже нет. И все снова идут в ресторан. У гардероба Шереметьев,несколько утомленный, но все равно элегантный своей русско-французскойвыправкой, томно поправляя галстук, жалуется мне: - Знали бы вы, БС, как мне все это надоело! То одевайся, то раздевайся, то опять одевайся!.. Ясочувственно киваю. Не скажешь же ему, что именно в этой дурацкойпокорности и куклистости его и его предков лежит ответ на вопрос, какони просрали Россию? Ладно, наконец едем. И даже приезжаем.Новый роскошный дворец, гордость Лужкова. Великолепная, управляемаясцена, много света и прибамбасов. Расселись. Лужков, замы,вице-премьер российского правительства. вице-спикер Думы Георгий Боос(этот нам понадобится для рассказа, потому и называю), все телеканалы,а на сцене Кобзон и Маша Шукшина ведущие. И еще симфонический оркестрчеловек из 50. Начинают Кобзон с Шукшиной. Сценарий у них такнаписан, что каждый говорит по фразе. Фразы красивые. Они красивоговорят, но все время как-то пугливо назад оглядываются. Как будто заними следят. Или грозят им с висящего за спиной экрана. Наконец Кобзон объясняет, что параллельно тексту должны были идти по экрану кадры. Но кадров нет. Они и после объяснений не появляются. Залтем не менее добродушно улыбается. Всем нравится подтянутый Кобзон вновом парике и обаятельная Шукшина в вечернем платье с огромнымдекольте, откуда выпадают невкусные грушевидные сиськи, и почему-то вгородских черных же сапогах. Начинаются представлениеноминантов. В первой группе- СМИ- рижский Леша Шейнин (личновыдвигал!), Валера Вайнберг, нью-йоркское Новое русское слово, и ИраКривова, парижская Русская мысль. Задумка такая. Представят всехтроих. Потом вынесут конверт, его раскроет кто-то из знаменитостей ипрочтет, кого же жюри выбрало наградить железякой. А остальным дадутцветы и бумажки. Для процедуры вызывают на сцену Бооса. Он - такой симпатичный, только толстоватый комсомолец, очень жовиальный. Но сначала идут картинки. Представляют номинантов. -Александр(!) Шейнин!- произносит Кобзон. И на экране появляется... ВалераВайнберг. Под рассказ о Шейнине Валера ходит, демонстрирует свою газетуНРС. Но зал не замечает подмены. Шейнина в лицо никто не знает. Акто знает, вроде нас с рижской же Ксенией Загоровской, - уже лежат отхохота на стульях. -Валерий Вайнберг!- протягивает руку к экрану Кобзон и начинает смотреть сам. На экране Шейнин демонстрирует газету "Час". -Это же не Валера..- как-то смущенно произносит Кобзон. Потомвглядывается в первый ряд, находит сидящего там живого Вайнберга испрашивает: -Валера, это не ты? Что отвечает Вайнберг- не слышно, у него нет микрофона. ТогдаКобзон берет ситуацию в руки. Объясняет, где Вайнберг, и шутит снова окартинках, мол, мы так задумали, чтоб вас посмешить. Всем и вправду смешно, кроме героев. И тут - третья номинантка. - Русское слово,- путая название возвещает Кобзон,- Ирина Кривова. Ее-то уж ни с кем не перепутали,- шутит он. И оказывается прав. Ее не перепутали. Экран остается девственно чистым. Нет Кривовой. Нет минуту, нет две. Шукшина чернеет, Лужков белеет, я начинаю умирать со смеху. Кобзон же этим пользуется. -Посмотрите,-говорит, указывая на меня, корчащегося в креслах- какие у насблагодарные соотечественники. Мы, москвичи, краснеем, а вы веселитесь.Спасибо вам за понимание! Тем временем действию пора двигаться. Кобзон с Шукшиной в два голоса произносят что-то вроде: -Несмотря на всякие накладки, сейчас на сцену вынесут конверт - и мыузнаем, кто из троих уважаемых номинантов стал победителем. Конверт насцену! Кобзон улыбается, Шукшина подозрительно смотрит взакулисье. Боос с видом прилежного школьника демонстрирует, что онготов разрывать конверты и зачитывать имена. Словом, все пытаютсясделать хорошую мину. И делают это совершенно напрасно.Потому чтомальчиков и девочек, стоявших на сцене во время открытия с красивымиконвертами и железками, - нет. Никто не выходит из-за кулис, никто ничего не несет Боосу... Кобзон несколько нервно повторяет: -Конверт на сцену! При этом Кобзон умело держит лицо, Боос ухмыляется, Шукшина кусает губы. Нострашнее всего Лужков, каменно-белый, и Шейнин, он знает, что именноего имя должен назвать Боос, но получать награду после такого позора... Но все равно на сцене, как на кладбище, ничего не двигается. Замер и зал. И только мы с Загоровской всхлипываем: - Нет, нам никто не поверит!- сквозь смех выдавливает Ксения. -Неужели я это вижу!- бормочу я.- А ведь я мог не поехать сюда!.. И в этот момент тишину разрывает хриплый вскрик Шукшиной: -Бля!- на весь зал. Она поворачивается на каблуках и бросается за кулисы. Можнобыло бы ожидать, что через секунды все придет в движение. Но этоожидание ошибочно. Тишина становится мертвой. Нет ни конверта, ниШукшиной. Первым находится Кобзон. -А знаете ли вы, что наш вице-спикер- прекрасно поет?- обращается он к залу.- Жора, спой нам что-нибудь! Боос смущается. Жора, спой!- приказывает Кобзон.- Я не могу один держать зал. Жора кивает. -Что ты будешь петь? -Русское поле. Кобзон дирижеру, как-то отчаянно, боясь услышать отказ: -Вы сможете поддержать нашего вице-спикера? Дирижермашет палочкой- Боос запевает. У него оказывается великолепный баритон.Льется прекрасная песня. Кобзон подпевает, подпевает и зал. Не поеттолько Лужков, не поет и красный от недоумения и раздражения Шейнин.Потому что совершенно непонятно, что происходит. Шукшина ушла,конвертов нет, Боос поет. И все это едет куда-то мимо, дурацки и безцели. Где-то в конце второго куплета нешаркающей, но вполнекавалерийской походкой возвращается дочь великого калинщика. В ее руках- чертов коричневый конверт. Кобзон прерывает песню. -Маша,становитесь рядом.- говорит он Шукшиной по-отечески.- Давайте начнемвсе с белого листа. Спасибо, Георгий. Итак, будто ничего этого небыло...Маша, два шага назад. Подходим. Итак, дорогие друзья, сейчас мынаконец узнаем, кто из троих уважаемых номинантов стал победителем... Наэтих словах пафос Кобзона начинает спадать, как челка со лба фюрера. Онс ужасом вглядывается в Бооса. Тот что-то показывает лицом. -Нет, Иосиф Дывидович,- бодро произносит тот,- не узнаем... - Почему, Жора?- шекспировски вопрошает Кобзон. -Конверт не тот... Кобзонначинает хохотать. Зал рыдает. Шукшина выпрыгивает за кулисы. Я несмотрю на Лужкова. Причин две: во-первых, мешают слезы, во-вторых, мнекак-то даже неудобно смотреть на него, вроде как прохожему нанасилуемую у тротуара девицу: и помочь бы надо, но сил нет. Сквозь смех Кобзон хрипит: -Пой снова, Жора! И Жора поет. И поет прекрасно. Примерноминуты через три появляется стайка мальчиков и девочек с конвертами ипризами. Все ужасно, все нелепо, но первую номинацию наконец награждают. Потомкакие-то вставные номера. Потом награждают следующих. Модельные девочкис цветами целуют не тех, картинки опять не те, но никто уже не обращаетна это внимания. Зал уже свыкся с тем, что увидел и намерен это начатьзабывать. Кобзон объявляет, что собирается петь. Причем не длязаполнения паузы, а так, мол, по сценарию. И показывает нам сценарий.Как Бендер письма председателю исполкома. -Евсюхов!- кричит Кобзон за кулисы своему пианисту.- Выходи! Выходит толстый, уютный Евсюхов. Кобзон мрачно смотрит в центр сцены. Потом в зал. Потом, посмеиваясь, объясняет: -Вот сейчас должен был подняться рояль. Но вы же помните историю с конвертами... На этих словах раздается скрежет - и из-под сцены действительно выползает шикарный белый рояль. Публикааплодирует. Чувствуется, что люди начинают входить во вкус и радоватьсяпростым вещам. Еще час таких испытаний - и будут вызывать на бисэлектрика: за то, что в зале светло. Кобзон поет. Хорошо,задушевно. Потом ему долго аплодируют. Евсюхов не уходит, сидит настульчике. Видимо, ждет, что будет еще одна песня. Словом, кажется, чторутина обычного шоу захватывает зал. Все страшное уже вроде быпозади. Позади мой рыдающий смех. Позади шукшинская ярость икобзоновские вымученные анекдоты. Вообще-то уже можно и уходить... Где-то в этот момент мои скучнеющие мысли прерывает ужасный удар. Будто с высоты падает рельс на рельс. Яуже вижу, что случилось, но все еще не могу поверить своим глазам:передо мной огромная дыра в сцене. В эту дыру провалился рояль. Его невидно. Видно только Евсюхова, странно поглядывающего на свои ноги. Ноги висят над пропастью... Ну что тут скажешь... Я уже тогдазнал, что не сумею описать реакцию зала...Что-то среднее между трубомраненного слона и смехом павиана. В яму тут же бросились какие-то людив синих халатах. Да так в ней и остались. Минуты три ничего непроисходило. Потом Кобзон подошел к краю и многозначительно посмотрел вглубину. -Знаете,- начал он медленно, - есть такой детскийанекдот. Стоит ежик на краю пропасти и кричит: Слоник! Слоник! Слоник!Лошадь орет ежику: заткнись! Ежик опять: Слоник! Слоник!. Тут лошадьразбегается, чтоб сбросить ежика в пропасть копытом, но падает тудасама. А ежик также бесстрастно продолжает: Лошадь! Лошадь! - Так я к чему,- продолжает Кобзон после чудовищного взрыва смеха.- Рояль! Рояль!.. Это еще совсем не конец. Это середина. Но больше нет времени писать. Завтра, может быть... Глава вторая Ушло настроение, надо вернуться в Москву. В пятницу 17 октября. В роскошный Дом музыки. Залс соотечественниками из 50 стран. Демократично, ряду в пятом сидитЛужков с замами, рядом зампред росправительства, такая тетя по фамилииКарелова, с которой мы познакомились еще в Баку, много другоговысокопоставленного люду, тот же Боос, вице-спикер Думы (певец народнойгрусти). Идет церемония. Она примерно в зените. Следующим на сцену зовут Лужкова. Он должен вручить награду за развитие русской литературы. Номинантов опять трое. Мнелично больше всех понравился писатель из Швейцарии Гальперин, о которомбыло сказано, что в 25 лет он написал свой первый рассказ, тот не былнапечатан, писатель эмигрировал и понял, что главное - этонезависимость. Больше в его послужном списке ничего указано не было. Ясно,что остальные годы писатель жил на щедрый швейцарский социал,независимо не писал ничего и ничего не печатал. Но в каких-то анналахчислился по писательской линии, и теперь вот призван под широкиемосковские знамена. На роль статиста. Вторым был назван такойсильный писатель из Украины, что я даже не удержал в памяти его имя. Атретьим - Наум Моисеевич Коржавин. В представлении он не нуждается, а вописании - наверняка. Некогда хам и словесный бретер (по Довлатову)выглядит нынче весьма печально. В затрапезном пиджачке, надетом натолстый свитер, с трудом передвигающий ноги, с трясущимися руками, но,правда, при этом с весьма жестким взглядом и вполне различимой речью. Памятуяо прошлых неудачах, никто в зале и на сцене уже не ждет ни кадров, нитекста. При этом какие-то кадры тем не менее прорываются на экран,иногда звучит какой-то связный голос диктора, но ни Кобзон, ни Шукшинадавно не обращают на это внимания. Все происходящее напоминает свадьбу,где сначала ритуально украли невесту, потом почему-то ее не нашли,позже исчез жених, а гости устроились сами- кто пьет, кто болтает, ктозажимает свидетельницу у туалета. Благодать!.. Но вот на сценузовут Лужкова. Он быстро идет по проходу, и зал все вспоминает. Кто всеэто устроил и кого так низко и мелко опозорили. Он поднимается бегом поступенькам, и тут вступает Кобзон. В ту секунду, когда мэр оказываетсяу зияющей дыры, Кобзон его упреждает: -Юрий Михайлович! Вы поосторожней! Наэтом месте охранники понимают свою ошибку и бросаются огромнымипрыжками к сцене. Их можно оправдать: они не привыкли, что подопечныхподжидают пропасти на освещенных юпитерами подмостках. -Выпоосторожней, Юрий Михайлович!- издевательски продолжает Кобзон.- Новыйрояль Дому музыки мэр-то купит. А вот нового мэра...нам не надо. Лужков,впрочем, не теряет лица. Остановившись возле ямы (и уже окруженныйохраной), он брезгливо отмахивается от сопровождения и, глядя впропасть, тоненьким голоском тянет: -Иосиф! Ио-о-осиф! Все вспоминают кобзоновский анекдот и надрываются со смеху. Кроме Лужкова. Дальшевсе следует почти по расписанию. Вызывают Коржавина, вручают емужелезяку, изысканно почему-то именуемую Хрустальный шар. Хрусталь едване сваливает Наума Моисеевича на пол. Но Лужок в последний моментподхватывает и награжденного, и награду. Коржавин говорит что-то онеобходимости существования Москвы для нужд его творчетва и уходит.Пора и Лужкову. Но тот, судя по всему, не собирается. Зал затих.Все понимают, что Лужок не может уйти, ничего не сказав по поводупроисходящего, но не представляют, что тут можно сказать, не потерявокончательно лица. -Ты меня гонишь, Иосиф?!- как-то рыком, по -флавийски спрашивает московский император. - Я не гоню, - скромно отвечает императорский еврей.- Сценарий гонит.- и показывает мэру стопку бумаги в руке. -Ты, Иосиф, этот сценарий...-рычит мэр. -Юрий Михайлович, я, как ваш советник по культуре,- прерывает его Кобзон,- обязан напомнить, что в зале- половина женщин. Лужков на это обреченно машет рукой. Потом молчит. Очень долго молчит. Кажется, что все припасенные слова он произносит про себя. Затем неожиданно задорно бросает Кобзону: -Тогда я буду петь! -По сценарию вы, Юрий Михайлович, поете в конце мероприятия... -Нет, я буду петь сейчас,- совершенно бесцветным голосом произноситЛужок, и Кобзон понимает, что время шуток прошло.- И ты будешь петь.И...-он оглядывается.- И Жора... Послушный Боос тут же встает со своего места и мчится на сцену. Кэтому времени у жуткой ямы, как часовые у Мавзолея, стоят двое юношейиз числа подносящих дипломы.Ограждают. А внутри копошатся люди в синиххалатах, их глловы- каски иногда выглядывают из пропасти. Они становятся втроем. Маленький Лужков в центре. -А что мы будем петь?- ехидно спраашивает Кобзон, видно, понимая, что сейчас уже можно немножко поерничать. - Не жалею, не зову, не плачу,- глухо отвечает Лужков. Кобзон поворачиваются к дирижеру (симфонический оркестр все так же неподвижно занимает две трети огромной сцены). Но Лужков останавливает его: -Будем петь без музыки. И они запевают. Боже, что это был за момент! Лужок,выставив правую ногу на каблук, держа левую руку в кармане, закрывглаза, самозабвенно тянул есенинские строки.Боос и Кобзон егоперепевали. Тогда он, не открывая глаз, рукой отнимал у них микрофоны.Он пел, как молодогвардейцы перед казнью. И залу передалась эта волна. -Вот так русские выигрывают все войны,- прошептала мне на ухо "латышка"Загоровская.- Отступают до Москвы. А потом находится один и говорит-все, буду петь... И в этот момент у меня не хватило ирониихихикнуть. Всевластный и опозоренный, облизанный не меньше сотни раз (на фоне славословий "уважаемому Юрмихалычу" в этот вечер все бакинскиежополизы просто отдыхали) и уязвленный в самый поддых, маленькийВеспасиан в костюме от Бриони, он вкладывал в незамысловатые есенинскиеметафоры всю свою душу. Певцам аплодировали долго. Плохойписатель сказал бы, что будто бы молния разрядила все накопившеесянапряжение. Зал выдохнул. Больше никому ни за


СЕЙЧАС ЧИТАЮТ


Video: Самое неожиданное предложение руки и сердца с розыгрышем (с) Простые Радости

Шокирующий день розыгрышей и неожиданное предложение руки и сердца в конце (с) Простые Радости
Про поющего Бооса, Лужкова, остроумного Кобзона и рояль под сценой

ГАЗ 69 нюансы сварки
Про поющего Бооса, Лужкова, остроумного Кобзона и рояль под сценой





Похожие статьи

Секс очень полезен для любой женщины
ЭКЗАМЕНАЦИОННЫЕ БИЛЕТЫ ПО НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИИ (2001-2006 гг.)
Поклонская вышла замуж, пишут СМИ
Фотообзор недели: 7-14 мая
Люди описывают самые невероятные необъяснимые вещи, которые когда-либо случались с ними
Анекдот о том, как семейная пара в отеле верёвку нашла
Яндекс получил домен первого уровня
Загадка строительства Великой пирамиды
10 Шокирующих или удивительных примеров поведения птиц
Дмитрий Песков: оправдание карательной операции на юго-востоке Украины